До змісту

ЕКОНОМІЧНА ТЕОРІЯ

     Г. В. Задорожный,
доктор экономических наук, профессор Харьковского национального университета имени В. Н. Каразина

СОВРЕМЕННЫЙ МЭЙНСТРИМ КАК ОСНОВАНИЕ КРИЗИСА ЭКОНОМИЧЕСКОЙ НАУКИ И ХОЗЯЙСТВЕННОГО МИРОВОЗЗРЕНИЯ

Экономикс как самостоятельная дисциплина включает в качестве главного содержания – ту самую неоклассическую ортодоксию, раскритикованную Вебленом, - которая не находит подтверждения в реальности. Действительно, данная теория – не более чем надуманный набор утверждений, основанных на метафизических и, следовательно, ненаучных аксиомах. Неудивительно, что государственная политика, следуя подобной теории, просто обречена на неудачу.
Альфред Эйхнер

 

Только со смертью догмы начинается наука
Галилео Галилей

 

Жить и работать по учебникам, которые написаны не в твоей стране, не стоит, да никто так и не делает.
Леонид Кучма

 

Исходя из развернувшейся дискуссии о конце науки, некоторые авторы утверждают, что экономическая наука довольно хорошо вписывается в общую схему конца науки [1, c. 191]. Свое утверждение они основывают на двух положениях: «Во-первых, коль скоро экономическая наука оказалась неспособной генерировать фундаментальные знания, то не означает ли это конец экономической науки или, по крайней мере, конец старой экономической науки, которая все-таки могла это делать. Дальше фактически начинается эпоха прикладных исследований, в результате которых, может быть, будут получены достаточно важные сведения, которые могут восприниматься в качестве современных открытий. Во-вторых, разве о таких открытиях мечтали (и мечтаем!) все мы, люди, занимающиеся наукой? Тезис о временном характере экономических открытий психологически очень трудно принять и еще труднее смириться с утверждением о конце науки» [1].

На мой взгляд, такие эффектные заявления далеки от истины. Думаю, что есть все основания говорить о кризисе современной парадигмы экономической науки, но вовсе не о конце самой экономической науки. Те, кто заявляет последнее, видимо, не способны взглянуть на экономическую реальность более широко и глубоко, чем это позволяет им сделать материалистическое мировоззрение. Налицо глубокий кризис экономической науки, обусловленный превращением в догму современного экономического мэйнстрима, который усиленно насаждается в сознание украинских экономистов, особенно того поколения, которое изучает азы экономической науки после распада Советского Союза. Уже одним тем фактом, что им насаждается поверхностно-математизированный и весьма далекий от хозяйственной практики давно устаревший и исходящий из ложных исходных теоретических постулатов экономикс в качестве «единственно верного» теоретического основания изучения экономики, формируется изначально извращенное экономическое мышление и сознание, которые затем пытаются исказить и хозяйственную практику, направить ее против человека. При этом весьма показателен тот факт, что «на преподавательской кухне» подавляющее большинство преподавателей, профессоров, деканов, проректоров экономических вузов полностью согласны с этим утверждением, но им не хватает смелости выступить в открытой дискуссии или на заседаниях учебно-методических комиссий или объединения при Министерстве образования и науки. Работает коллективное «одобрямс!», ибо сиюминутные, а не национальные интересы – превыше всего. Раскрою это подробнее.

Экономика нового столетия будет такой, каким станет сознание человека, ведущего экономические преобразования, осуществляющего хозяйственную деятельность. Эволюция сознания на поверхности видится в том, что формируется коллективное сознание, но не как синтез сознаний индивидуальных, а, скорее, как кем-то сознательно насаждаемое надличностное сознание, стремящееся подчинить себе и индивидуальное, и коллективное (понимаемое как некий синтез индивидуальных) сознание. Задача сводится к тому, чтобы человек из мыслящего превратился в простого исполнителя кем-то выработанного (и в этом плане искусственного) и навязанного ему коллективного сознания. Смысл самой «картинки» заключен в том, чтобы увлечь человека из сферы размыслительной и логической в сферу эмоциональную, сферу красивой (?) игры и фантазий, что кому-то весьма выгодно. Если командно-административная социалистическая экономическая система превратила человека прежде всего в производственный винтик, то глобальная неолиберальная, основанная на мощных возможностях информатизации, система ставит цель более глобальную – сделать человека винтиком бессознательным. Бессознательным, то есть не осознающим и не стремящимся к осмыслению происходящего [2, c. 12]. Воспроизводство бессознательности, воспроизводство неосмысления, аналитическая и размыслительная ленность навязываются уже не только развивающимся, но и развитым странам, ставятся на поток. Человеком – бессознательным и неразмыслительным винтиком – проще управлять в корыстных интересах того, кто коллективное сознание разрабатывает, а вернее – платит громадные деньги его разработчикам и манипуляторам, которые, в смысле глобальных последствий, на деле сами не ведают, что творят в силу их рефлексивного самопрограммирования [3, c. 12].

Возьмем в качестве примера подготовку экономистов. За годы «реформ» базовым курсом по экономической теории стал экономикс. Возникает первый фундаментальный вопрос: может ли он формировать целостное мировоззрение будущих экономистов? Нет, не может! У него совершенно другие задачи и цели. В экономиксе как базовом экономтеоретическом курсе, весьма далеком от современных реалий, но всячески административно насаждаемом в украинских университетах, нет ни слова о значении социокультурных факторов в развитии экономики и общества, в том числе и о значении науки и знаний. Слепое копирование у Запада устаревших неолиберальных догм, по которым развитые страны не живут и никогда не жили, но выдаваемых в нашей стране чуть ли не за последние достижения современной экономической науки, влечет больше вреда, чем приносит пользы. Наши образованцы, управляющие процессом высшего экономического образования, упорно не хотят замечать того, что «бесперспективность рационалистско-либеральных теорий уже осознается прогрессивной экономической мыслью Запада… Передовая мысль устремляется в русло, свободное от претендующих на незыблемость аксиом экономизма, лежащих в основе как марксизма, так и либерализма, упрощенные общественные схемы которых претендуют на роль философии и идеологии» [4, c. 15]. Но опять же, отечественным образованцам такая ситуация, видимо, весьма выгодна.

Но проблему необходимо рассматривать в национальном аспекте, в аспекте будущего украинской нации: выгодна ли неолиберальная идеология украинскому народу, у которого другая культура, иные ценности и ментальность, нежели в той же Америке. Для подготовки клерков экономикс вполне подходит, но вовсе не для подготовки хозяев, дело которых – хозяйствование! – ни в одну схему, ни в одну математическую модель не укладывается. А тем более не строится на предельных величинах, которых-то и сосчитать практически невозможно! Они – плод доведенного до крайности абстрактно-воспаленного вирусом математизации воображения, а не научного мышления. Это воображение превратилось в пустое и зряшное мышление, порождающее ложные, а не практически истинные абстракции. Это, во-первых.

Во-вторых, что не менее важно, в образовательном обществе, основанном на знание-базированной экономике, определяющими ресурсами становятся интеллект и знания (так называемый интеллектуальный капитал). Не учитывать, более того, не исходить из этого обстоятельства в сегодняшней экономической науке – по меньшей мере, научное преступление, основанное на полнейшем непонимании реалий начала ХХI века. Можно ли анализировать и производить оценку интеллекта и знания на основании кабинетнонадуманных предельных величин и исходных теоретических постулатов экономикса? На мой взгляд, вопрос этот чисто риторический. Но его почему-то упорно не хотят замечать отечественные проводники подражательного образования, когда навязывают образовательную систему давно уж не первой свежести. Не распространяясь широко на эту остро наболевшую тему, приведу лишь вполне обоснованные высказывания о том, чему подражают наши образованцы и что навязывают под видом «прогрессивных» реформ. «Существующая система (в США – Г. З.) низводит процесс обучения до механического инструктирования по учебнику и стандартизированного тестирования, лишая творческого развития как учителя, так и ученика», а поэтому ее «можно назвать воровством будущего» [5, c. 512, 513]. «Слепое следование принципам так называемого «Болонского процесса» заводит российское образование в деградационную ловушку, из которой впоследствии придется искать трудный и, по-видимому, долгий, выход» [6, c. 295]. Обнадеживающим, но весьма тоненьким лучиком света, наконец-то вспыхнувшим среди тех, кто управляет украинскими образовательными реформами, можно считать слова Е. Самойлик, секретаря Комитета по вопросам науки и образования Верховной рады Украины: «Болонский процесс – это деградация» [7]. Хотелось бы верить, что при широкой поддержке профессорско-преподавательской общественностью украинских университетов нашим прогрессивно мыслящим политикам удастся поставить заслон этой внешне навязанной деградационной образовательной технологии и начать широкомасштабную работу по возрождению в школьном и высшем образовании концептуально-мировозренческой и фундаментально-творческой подготовки с усилением ее воспитательной направленности во имя всего населения страны и его процветания.

Современный экономический мэйнстрим, сердцевиной которого является неоклассическая доктрина, в экономической литературе подвержен всесторонней обоснованной критике, проходящей мимо образованческой власти предержащих украинских чиновников и преданно обслуживающих их профессоров.

При этом весьма примечательно, что мэйнстрим критикуют всемирно авторитетные западные экономисты. «Ограничив предмет экономической теории, неоклассики открыто признались в своей некомпетентности за пределами поставленных ими границ и, таким образом, исключили не только ряд выводов на уровне здравого смысла, но и несколько ценных идей, – пишет М. Блауг. – Неизбывный методологический грех неоклассической теории состоял в том, что она использовала микростатические теоремы, выведенные из «вневременных» моделей, в которых отсутствовали технический прогресс и увеличение доступных ресурсов для предсказания хода событий в реальном мире» [8, c. 650]. Поэтому, как писал Дж. М. Кейнс о неоклассическом направлении экономической науки, его «проповедование сбивает с пути и ведет к роковым последствиям при попытке применить теорию в практической жизни» [9, c. 11].

Весьма обстоятельно и доказательно раскритиковал экономизм Петер Ульрих, немецкоговорящий швейцарский экономист, признанный в мире специалист по проблемам хозяйственной этики. Его небольшая по объему, но весьма глубокая по смыслу книга «Критика экономизма» [10, c. 120] должна стать настольной книгой каждого уважающего себя профессора экономики и каждого студента экономического факультета. В ней он исходит из обоснованного положения о том, что «сегодняшняя мэйнстримовская economics… в известном смысле является скорее частью проблемы, чем действенным средством ее разрешения. Ведь она выстраивает лишь односторонние функции смоделированной в кабинетной тиши рыночной системы и, как правило, пытается нивелировать этико-практические проблемы общественного хозяйства, полностью растворяя их именно в «логике системы». Там, где гуманитарные потребности или общественные стремления не могут найти соответствующего применения в рамках абстрактной функциональной логики рыночной системы, или даже принципиально ей противоречат, «чистая» экономическая теория часто приводит аргументы – не особо рефлексируя по поводу собственных нормативных положений – против столь недвусмысленных притязаний общества в его хозяйственной практике на человечность и жизненную целесообразность» [10, c. 11].

Он обосновывает, что «экономизм – говоря коротко и прежде любых «точных» определений – это вера экономической рациональности только в саму себя и ни во что другое» [10, c. 18], и раскрывает три основополагающие формы проявления экономизма, имеющего богатую догматическую историю: самообособление экономической рациональности; абсолютизацию типа мышления, выдвигающего на первый план приоритеты цены/пользы; нормативное преувеличение логики рынка, превращение ее в особый род ложной тотальности с латентно выраженным идеологическим характером.

«Самообособление экономической рациональности от этико-практической точки зрения означает вычленение якобы автономной экономической проблематики из проблематики разумного поведения человека вообще, с тем чтобы анализировать ее – в качестве объекта познания автономной экономической теории – «нейтрально», абстрагируясь от «ценностного» социально-экономического контекста, с сугубо экономической точки зрения» [10, c. 19]. Но этическая нейтрализация чисто экономической постановки проблем не удается, по мнению П. Ульриха, по двум основополагающим причинам: во-первых, она исходит из несостоятельного представления, будто потребляемые ресурсы (природные, человеческий труд, капитал) не имеют собственной ценности (ценностный аспект ограничивается нуждами торговли); во-вторых, она предполагает существование объективно определяемого, независимого от интересов, единого целеполагающего критерия хозяйствования (фикция общего блага).

«Абсолютизация типа мышления, выдвигающего на первый план приоритеты цены/пользы, означает отрицание всякой разумности экономического аспекта поведения, в том числе и порядка, смысл которых – за пределами экономики. Ее место занимает нормативная идея максимизации получаемой пользы при ограничении затраченных средств (идея эффективности); она представляет собой, таким образом, не нуждающуюся ни в каких этических обоснованиях основополагающую норму. Абсолютизация аспекта эффективности, превращение ее в самоцель, создает то самое экономическое мировоззрение, которое придает себе видимость «чистой», специально присущей экономике рациональности» [10, c. 20]. Отсюда и вытекает ущербность методической дисциплины, которая выявляется только при соприкосновении с реальностью.

«Нормативное преувеличение логики рынка, ее возведение в абсолютный принцип координации общества, означает ограничение логики сосуществования людей (этической идеи рациональности) экономической логикой взаимовыгодного обмена благами. Поскольку вытекающее отсюда представление о «правильной» организационной политике уже не осознает категориальной ограниченности своего понимания рациональности и необходимости этической интеграции нормативной логики рынка, оно само превращается в «принцип» исключительно экономического обустройства социального мира. Вместо того, чтобы адаптировать рынок к социальным отношениям, сами эти отношения радикальным образом подгоняются под требования рынка» [10, c. 21]. Здесь хозяйствующий человек превращается в одномерного «экономического человека», а отношения между людьми сводятся исключительно к отношениям обмена, когда идея экономической эффективности превращается в идеологию тотального рыночного общества.

Поэтому П. Ульрих делает вполне обоснованный и закономерный вывод: «До тех пор, пока экономическая теория по парадигмальным причинам держится за свою гоббсианскую концепцию «чисто» экономической рациональности, она неизбежно закрывает глаза на все этические стороны жизненно целесообразной формы хозяйства и экономической организации; она в основе своей чужда миру жизни» [10, c. 18]. С этим выводом невозможно не согласиться!

Ненаучная природа экономизма заключена в его неоклассическом ядре, которое осталось практически неизменным после всесторонне обоснованной научной критики его Т. Вебленом в 1898 г. в опубликованном им очерке «Почему экономикс не эволюционная наука?». Неоклассическое ядро состоит из четырех основных элементов или теоретических постулатов:

  1. 1) это ряд кривых безразличия, основанных на постулированной функции полезности для каждого индивида, которая, будучи агрегированной для домашних хозяйств, представляет относительные предпочтения двух продуктов обществом в целом;
  2. ряд непрерывных, или однородных изоквант, основанных на постулированной производственной функции для каждого из производимых продуктов, которые в совокупности представляют все возможные комбинации труда и других производственных факторов для производства этих продуктов;
  3. ряд возрастающих (положительно наклоненных) кривых предложения для всевозможных фирм и отраслей, которые охватывают производственный сектор экономики;
  4. ряд кривых предельного продукта для всех факторов производства. Не только труда, а главным образом – капитала [11, c. 344–345].

Эти постулаты в разном сочетании служат базисом для микроэкономической аргументации. Но главное состоит в том, что ни один из них не укладывается в эпистемологические правила научных исследований и не имеет эмпирического подтверждения. «Что поразительно в этих четырех теоретических конструкциях, – подчеркивает А. Эйхнер, – так это то, что, несмотря на их почтенный возраст, экономистам еще только предстоит утвердить их эмпирически. Существует серьезное подозрение, что вместо того чтобы служить основой дальнейших разработок в экономиксе, каждая из них представляет собой источник фундаментальных ошибок, и необходимо их исправление, прежде чем станет возможным любой прогресс научного характера в рамках этой дисциплины» [11, c. 345] (выделено мной – Г. З.). Он содержательно раскрыл научную несостоятельность указанных постулатов.

Однако до сих пор эти постулаты являются тем основанием, на котором, во-первых, объединяется экономическая профессия как общественная система (сообщество экономистов), необходимая членам экономического истеблишмента «для сохранения своего места в более широком общественном кругу путем увековечивания комплекса идей, которые это общество полагает полезными, какими бы дисфункциональными ни были эти идеи для научного понимания того, как работает экономикс. Другими словами, экономикс не желает придерживаться эпистемологических принципов, отличающих научную деятельность от других форм интеллектуальной жизни, поскольку это могло бы подвергнуть опасности позиции экономикса в обществе в качестве защитника господствующей политической веры» [11, c. 366].

Вместе с тем сохранение четырех указанных постулатов в качестве неоклассического ядра «гарантирует, что только те, кто не хочет замечать недостатки экономикса в настоящее время, – включая ненаучную эпистемологию и всю часть эмпирически недостоверных идей, – будут оценены как компетентные специалисты. Следовательно, оно помогает гарантировать воспроизводство общественной системы, представленной экономической профессией в неизменном виде» [11, c. 362] (выделено мной – Г. З.).

Во-вторых. Эти постулаты обеспечивают господствующую политическую веру в миф о саморегулирующемся рыночном механизме и рыночной системе, который имеет целью «обеспечить поддержку определенному ряду идей, весьма важных для исторического развития западной цивилизации» [11, c. 364].

Поэтому экономикс как теория «обретает смысл только тогда, когда становится ясным, что она использует не экономическую, а политическую аргументацию» [11, c. 364], а стало быть, эта теория является «интеллектуальным банкротом» [11, c. 341].

Весьма обосновано показал научную несостоятельность мэйстрима отражать современную действительность М. Е.  Дорошенко, который на основании исторического анализа возникновения его постулатов раскрыл некорректность исследований экономики теми формально-математическими методами, которые изначально были неадекватными объекту анализа. Однако до сих пор никто из проповедников экономикса не обращает внимания на эту сторону проблемы. Но именно в ней были заложены все последующие ошибочные подходы и ненаучные трактовки.

М. Е. Дорошенко обосновывает мысль, что корни такой неадекватности следует искать не в самой экономической теории, а за ее пределами, в желании превратить экономическую науку через использование математики в точную науку. Но У. С. Джевонс, который, как принято считать, первым ввел в экономическую науку принцип аналога, основываясь на формально математических методах, допустил некорректность (ибо сам он не имел сколько-нибудь серьезной подготовки в области математических наук – получил образование и работал в области прикладной химии). За что и «был подвергнут критике со стороны современников-математиков, утверждавших, что формальный аппарат, использованный в первом издании его «Теории политической экономии», был неадекватным» [12, c. 11]. Нереалистичность предпосылок была налицо. Но за ним пошли К. Викселль, В. Парето, Ф. Эджворт, Л. Вальрас, И. Фишер и другие, которые превратили «физические аналогии в костяк того, что позже назвали «неоклассической теорией». Главной целью подобных заимствований было стремление встроить экономическую теорию в единую научную картину мира на равных с естественными науками» [12, c. 12].

Тот факт, что корни и фундаментальные основы неоклассической теории настолько глубоко похоронены в истории, также «работает» на экономикс, выдавая его за науку. Однако неспособность исследовать реальные экономические процессы, которая очевидна каждому здравомыслящему экономисту, схоластичность исходных постулатов должна бы, по крайней мере, насторожить отечественных проводников-проповедников неоклассической теории.

Современный экономический мэйнстрим, как весьма убедительно показал В. Марцинкевич, привел к кризисной ситуации в экономической науке, ибо он не способен предложить решение какой-либо острой современной проблемы на национальном или глобальном уровне [13, c. 36]. По мнению ученого, доказательствами этого служат следующие положения. Во-первых, он основан на чрезмерной математической формализации [14, c. 190], когда математический аппарат применяется для максимизации чего угодно, что находится вне процесса воспроизводства со всеми его общественными, человеческими проблемами1. Во-вторых, мэйнстрим неадекватен современному этапу социально-экономического развития мира и поэтому его оценка с позиций понимания экономической науки как отрасли знаний, предметом которой является современный, основанный на качественных изменениях, многоукладный процесс и условия эффективного сочетания первичных источников его самодвижения, крайне отрицательна. «Решающим итоговым показателем неадекватности мэйнстрима ключевым характеристикам окружающей нас экономической действительности является то, что инструментарий формального анализа рыночных отношений не подходит к решению задач, в которых значимую роль играют качественные составляющие человеческой деятельности в современном ее понимании. Это значит, что он беспомощен при анализе творческого труда и созидательного потенциала человека, природы инновационных потребностей, определяющих его поведение в условиях динамичного, то есть преобразующегося, производства и образа жизни» [13, c. 37]. Представители мэйнстрима «от экономики как науки, изучающей воспроизводство общественного богатства, отказались в пользу анализа поведения условных субъектов выхолощенными формализованными методами, часто лишенными экономического содержания» [13 c. 36]. В-третьих, мэйнстрим открывает широкую дорогу «экономическому империализму» – практике объяснения всех видов человеческого поведения стимулами, присущими рыночной сфере, а поэтому в нем господствуют оптимизация2, максимизация, выбор, то есть те категории, которые способны обосновывать организационные, производственные, транспортные задачи при изучении линейных зависимостей. «Ключевой момент состоит в том, что самостоятельные (не иллюстративные) полезные применения большой части результатов работ, основанных на методике мэйнстрима, относятся не к экономической теории, а либо к полностью абстрактным задачам, либо к разнообразным конкретным изысканиям прикладного характера, где условия (по ограниченной сложности факторов) сопоставимы с техническими и организационными задачами» [13, c. 37]. В-четвертых, мэйнстрим подвергает угрозе сам язык экономической теории, ибо пока проблема исчерпывающе не изложена словесно, ее нельзя применять ни в теории, ни в практике, ни в преподавании. Все аксиомы, гипотезы и результаты в экономической науке рождаются в логическом словесном выражении, а затем дополняются фактическими и статистическими доказательствами. Упрощенные иллюстративные формулы, которыми пестрит экономикс, практически не поддаются верификации. А то, что мэйнстрим понимает под верификацией, «открывает в обиходе мэйнстрима широкие возможности произвольной подгонки модели под гипотезу посредством манипулирования выбором исходных условий, переменных, статистической техники. Вокруг полученных таким образом разношерстных результатов возникают пламенные дискуссии среди тех, кто за, кто против и кто не уверен в себе» [13].

Приведем также оценку экономикса другими весьма авторитетными, уважаемыми профессорами. «Задействование терминов микро- и макроэкономика в анализе экономики (ее деление на «микро»- и «макроэкономику»), – подчеркивает А. Пороховский, – во многом механистично («двухэтажно»). Она представляет органически целостный объект. Между тем все экономические явления тесно переплетены и взаимосвязаны, что не позволяет проводить «поэтажные» исследования вполне последовательно и без потери существенных моментов» [15, c. 73–74].

Говоря об экономиксе, А. Бузгалин и А. Колганов пишут, что «если на Западе роль данной дисциплины постепенно снижается, то в России, которая не только в этой области воспроизводит крайности западного мира, economics продолжает победное шествие». Их анализ показал, что «1. Еconomics непригоден для анализа качественных социально-экономических трансформаций… 2. Еconomics не адекватен для анализа специфики современного мира как единой глобальной социально-экономической системы… 3. Для эпохи перемен должны быть характерны плюрализм, равноправие и диалог различных теоретических школ при доминировании междисциплинарного подхода» [16, c. 90, 97, 99, 100].

«Самоограниченность новейшей теоретической экономии довольно-таки ясна, – подчеркивает Ю. М. Осипов. – Во-первых, это знание разделенное. Сегодня нет и не может быть при сугубо научном (сциентистском) подходе единой теоретической экономии. Зато хватает «измов» и «зон». Любое разъединение обречено на скорое ограничение, запутывание в противоречиях и гибель. Во-вторых, это знание, которое явно отдает предпочтение поверхности и поверхностным взаимосвязям, искусственно отгораживая себя от неповерхностной сферы бытия, а потому и многих смыслов, без которых нет сколько-нибудь полного и цельного познания (цельность экономического построения – цельность поверхностная, а отсюда – плоская, фрагментарная, условная, ограниченная, виртуальная, часто не слишком реалистичная и слишком отрицательно мифическая). В-третьих, это знание явно технологизированное, а предмет изучения – экономика – явно не технологичен, он социален, гуманитарен, трансцендентен. В-четвертых, это знание слишком математизированное, – и не в частностях, когда действительно требуется математика, а в общем, когда математика никак не требуется (отсюда наличие математизированной аксиоматики, обслуживающей не частные задачи, а само общее познание предмета, предстающего в итоге математического постулирования отличным от реального). Короче, отрыв современной научной экономии – экономикса – от реальности очевиден, что и является лучшим подтверждением ее самоограниченности» [17, c. 236–237].

Следует также указать на весьма основательные взгляды К. А. Хубиева о методологическом и содержательном эклектизме, о внутренней противоречивости «экономикс», сомнительности не просто отдельных разделов, а самих фундаментальных оснований этого направления экономических исследований [18, 19].

Прав В. Я. Иохин в том, что «если в отношении материальных благ и примитивных услуг можно как-то было мириться с объяснением формирования цен спроса и цен предложения, хотя практически никто и никогда на практике не пытался и не пытается их определить на основе предельности и непрерывности разнообразных функций, то в отношении цен, стоимости продуктов науки, продуктов духовного производства маржинализм просто бессилен и бессмыслен с точки зрения даже качественного анализа, не говоря уже о количественной стороне данной проблемы» [20, c. 137–138] (выделено мной – Г. З.). Если же учесть, что развитие национального хозяйства просто невозможно вне своих духовных корней, то нельзя не согласиться с выводом В. Г. Белолипецкого о том, что «именно духовное начало в обеспечении стабильности общества отторгает все попытки экономистов свести объяснение экономических явлений в России (и в Украине – Г. З.) к постулатам экономикса» [21, c. 66].

Вместе с тем следует обратить особое внимание на то, что мэйнстрим-экономикс практически игнорирует социальную сторону, социальные последствия экономических явлений и процессов. «Экономиксы уходят или не доводят анализ процессов социализации внутри капиталистической экономики до обобщений трансформационного характера в отношении данной системы в целом, поскольку исходят из предпосылки идеальности, неизменности коренных принципов самой системы, – подчеркивает В. Н. Черковец. – Их интересуют эмпирические, феноменологические закономерности ее функционирования, а не развития» [22, c. 30].

Экономикс направлен против того, чтобы студенты могли целостно осмысливать единый социально-экономический процесс функционирования и развития общества, понимать единую «картину» человеческой жизнедеятельности. Напротив, он стимулирует у студента не размыслительное, а чисто механическое восприятие разрозненных эмпирических фактов в виде научных мифов и догм, завуалированных под графики и математические формулы, которые не нацелены на формирование системного мышления на основании фундаментальных абстрактных знаний, глубинных причинно-следственных связей и закономерностей, позволяющих всесторонне осмысливать и успешно разрешать конкретные хозяйственные ситуации. Тем самым изучение экономикса формирует специалистов, предназначенных для рынка труда, которые обладают эмпирически насажденными знаниями, и, по сути, представляют собой худший вариант работников «тоннельного» видения, которым не под силу «выдавать» идеи и инновации, не под силу хозяйствовать. Это значит, что им заранее уготована вполне определенная роль бессознательных «винтиков» производственной системы на вполне конкретном участке ее современного сборочного конвейера.

С другой стороны, нельзя не указать, что даже те, кто последние десять лет рьяно насаждали и пропагандировали постулаты неолиберализма, наконец-то поняли, что выход из кризиса экономической науки не сводится к изучению экономикса. По этому поводу В. М. Кульков подчеркивает, что сегодня о «тупике» говорят даже те (в частности, представители Высшей школы экономики), которые за последнее десятилетие провели огромную пропагандистскую работу по ретрансляции западных теоретических стандартов. А вот сейчас, «прозрев», признают, что господствующее неоклассическое направление не выражает всего спектра современной экономической науки, что сложилось некритическое восприятие экономикса как вершины научной мысли, что нет достаточной связи с проблемами переходной экономики с национальной спецификой, что американские «продукты» не вполне подходят для российских «желудков», и т. п.» [23, c. 16]. Зримым продуктом такой ретрансляции стали студенты Высшей школы экономики как будущие капиталистические менеджеры, которые уже сегодня «не видят иного смысла в жизни, кроме личной наживы, а лишние люди, которые не могут наполнять карманы новоявленных хозяев, растаптываются под ногами преуспевающих агентов рыночной конкуренции. Полное пренебрежение средствами достижения личного успеха является основной формулой и смыслом жизни представителей российского капитала» [24, c. 143]. Оговорка о том, что это, дескать, происходит в России, мало утешает.

Также следует вновь обратиться к высказываниям Э. Тоффлера, который всесторонне исследовав метаморфозы власти, как феномена пронизывающего все социальные отношения, очень наглядно обосновал, что уже к концу 80-х гг. ХХ в. была «выработана новая концепция производства как гораздо более широкого процесса, чем могли вообразить экономисты и идеологи узколобой экономики. С каждым шагом вперед, начиная с сегодняшнего дня, добавленная стоимость возникает во все большей степени из знаний, а не из дешевого труда, из символов, а не из сырья… Новая концепция вдребезги разбивает допущения как марксизма, так и теории свободного рынка, равно как и материализма, породившего их обоих. Таким образом, и идея о том, что стоимость продукта возникает только вместе с потом рабочего, и то, что стоимость возникает благодаря славному капиталисту-предпринимателю, – обе опираются на материализм, обе они должны считаться ложными и неконструктивными как политически, так и экономически» [25, c. 111–112]. Но экономисты, как правило, не интересуются тем, что связано с проблемами власти: они считают по-прежнему эту область полем политологических исследований. В рамках же экономикса новой концепции производства, исключающей материализм, попросту нет места, ибо не с этой целью создавалось мэйнстримовское течение. Его главная задача – увековечить господство купле-продажной экономики в ее безудержной экспансии подчинить себе общество.

Если же перейти от частной проблемы (частной ли?) – насаждения экономикса студентам всех украинских вузов, к более общим проблемам высшего образования, то можно утверждать, что именно в описанном ключе сегодня осуществляется «реформирование» всей высшей школы, вне зависимости от специальности будущих выпускников. В официальных документах по проблемам реформирования образования провозглашается подготовка личностей, а на самом деле все делается для того, чтобы готовилась узкопрофессиональная рабочая сила, специалисты для найма, рядовые исполнители приказов и распоряжений, у которых заведомо формируется мышление подчиненного уже в силу своей узкой специализации.

Нас не учит ни опыт собственных неудач, ни уроки других стран. Впрочем, если исходить из того, что мы строим капиталистическое общество начала ХХ в., то все оказывается верным. Но для человеческого общества начала ХХI в., когда задача заключается в том, чтобы вписаться в цивилизованный, культурный мир, открывающий пути развития и процветания, одних только деклараций о приверженности человеческим ценностям, пожалуй, маловато.

Глубоко прав бывший президент страны Л. Д. Кучма, написав: «Жить и работать по учебникам, которые написаны не в твоей стране, не стоит, да никто так и не делает» [26, c. 98], ибо, с одной стороны, «Запад нас все время подталкивает не к порядку и культуре, а к хаосу и всяческим проявлениям политической незрелости» [26, c. 316]; с другой – «в итоге выпускники многих так называемых университетов по уровню знаний не всегда дотягивают даже до уровня рядового выпускника советского техникума» [26, c. 337]?

Вся суть в том, что необходимо не только и, может быть, не столько декларировать, сколько начинать серьезно работать. Только в деятельности и посредством деятельности можно и нужно решать проблемы, разрешать противоречия, устранять коллизии и снимать конфликты. Но деятельность определяется мировоззрением человека. Если же его формировать на основании современного экономического мэйнстрима, направленного на вдалбливание в сознание студентов экономизма с его однозначной направленностью на расширение потребительства и рынка как главного и единственного управляющего развитием общества механизма, то существенных положительных жизнетворных сдвигов в хозяйственном развитии страны вряд ли приходится ожидать. Только через возрождение положительной нравственности и позитивного морального критерия в человеческой деятельности можно избежать аморального самоуничтожения украинского народа. Мы наконец-то должны понять, что «кризис общественных наук, в том числе и экономической теории, о котором авторитетные в мире ученые ведут речь, начиная с 1970-х гг., имеет свой подтекст. Он объясняется в большей степени неадекватными стараниями обоснований принципиально новых явлений общественного развития при помощи методологического инструментария предшествующей эпохи» [27, c. 8]. При этом данный «методологический инструментарий» весьма далек не только от научных оснований, но и от культурно-ментального склада сознания украинского народа, а поэтому отечественная экономическая наука посредством сознательного насаждения мэйнстрима-экономикса искусственно «загнана» не просто в кризис, но в тупик. Где выход? Об этом в следующих статьях.


Примітки
  1. В этом плане стоит прислушаться к мнению И. Бирмана, значительная часть профессиональной деятельности которого была связана с экономико-математическими исследованиями. Он пишет, что «математика бессильна в выведении категорий, формулировке закономерностей и установлении причинно-следственных связей... сила математика (когда есть) в упорядочении-формализации, то есть схематизации, а экономика, как и медицина, не поддается (пока?) даже очень сложным формулам, далеко не все в них впихивается, описание неизбежно одномерно (в лучшем случае двумерно), не нюансировано… (Бирман И. Я. – экономист (о себе любимом). – М., 2001. – С. 30–31). >>
  2. По поводу оптимизации И. Бирман пишет, что «сама по себе явная неразрешимость проблемы критерия определяет абсурдность идеи описания экономики в целом (не частных задач!) в оптимальных категориях-терминах». Вторая причина неуспешности оптимизационного подхода состоит в том, что «прикладную задачу из реального мира не втиснешь в простые вычислительные схемы, а единственно при этом условии она решаема. Неабстрактные задачи плохо описываются линейными уравнениями, жизнь не линейна, а попытки аппроксимировать-линеаризировать ее требуют крайних упрощений, чрезмерных условностей» (Бирман И. Я. – экономист (о себе любимом). – М., 2001. – С. 224, 225).>>

Література
  1. Балацкий Е. В. Конец науки по Дж. Хоргану // Науковедение. – 2002. – № 3.
  2. «Через 5–8 лет может появиться поколение «новых рабов» виртуального мира, отчужденных от человеческих ценностей реального мира» Мясникова Л. «Новая экономика» в пространстве постмодерна // Мировая экономика и международные отношения. – 2001. – № 12.
  3. «Формируя чужое сознание, манипулятор неизбежно меняет и свое – происходит рефлексивное самопрограммирование» Мясникова Л. «Новая экономика» в пространстве постмодерна // Мировая экономика и международные отношения. – 2001. – № 12.
  4. Мясникова Л. «Новая экономика» в пространстве постмодерна // Мировая экономика и международные отношения. – 2001. – № 12.
  5. Тоффлер Э. Революционное богатство / Элвин Тоффлер, Хейди Тоффлер. – М., 2008.
  6. Резолюция ІІІ Малого университетского форума «Россия сосредотачивается: воля к жизни и процветанию» 25–27 апреля 2007 г. // Философия хозяйства. – 2007. – № 3.
  7. Данилов А. «Екатерина Самойлик: «Эти цветы я до сих пор не отработала» // Газета «2000». – 11.07.2008. – С. В2.
  8. Блауг М. Экономическая мысль в ретроспективе. – М., 1994.
  9. Кейнс Дж. М. Общая теория занятости, процента и денег. – М., 1999.
  10. Ульрих П. Критика экономизма. – М., 2004.
  11. Эйхнер А. Почему экономикс еще не наука? // Теория капитала и экономического роста. – М., 2004.
  12. Дорошенко М. Е. Обращаясь к истокам современной экономической теории // Вестник Московского университета. Сер. 6. Экономика. – 2000. – № 5.
  13. Марцинкевич В. Экономический мэйнстрим и современное воспроизводство // Мировая экономика и международные отношения. – 2003. – № 2.
  14. Здесь уместно привести слова И. Пригожина о том, что «человеческое поведение не может быть определено никакой научной, математической моделью»; «в человеческой жизни нет никаких простых базовых уравнений! Когда вы решаете, будете ли пить кофе или нет, это уже сложное решение. Оно зависит от того, какой сегодня день, любите ли вы кофе и так далее» (Науковедение, 2002, № 3).
  15. Пороховский А. ХХІ век и экономическая теория: мировые тенденции и российские реальности // Российский экономический журнал. – 1999. – № 11–12.
  16. Бузгалин А., Колганов А. К критике еconomics (теоретическое обоснование необходимости коррекции господствующей модели учебного курса по экономической теории) // Вопросы экономики. – 1998. – № 6.
  17. Осипов Ю. М. Очерки философии хозяйства. – М.: Юристъ. – 2000.
  18. Хубиев К. «Экономикс»: о методолого-теоретическом содержании и возможности синтеза с политэкономической традицией // Российский экономический журнал. – 1999. – № 7.
  19. Хубиев К. Еще раз об «экономикс»: не сотвори себе кумира! // Российский экономический журнал. – 2000. – № 5– 6.
  20. Иохин В. Я. Об одном из аспектов новой парадигмы развития экономической теории // Философия хозяйства. – 2001. – № 5.
  21. Белолипецкий В. Г. Навигация в экономике России // Философия хозяйства. – 2002. – № 1.
  22. Черковец В. Н. Пролегомены к возрождению политической экономии социализма // Политическая экономия социализма в экономической теории ХХІ века: Материалы дискуссии. – М., 2003.
  23. Кульков В.М. Философия хозяйства и теория национальной экономики // Экономическая теория на пороге ХХІ века – 6. – М., 2002.
  24. Дзарасов С. Возможен ли рост российской экономики? // Вопросы экономики. – 2002. – № 3.
  25. Тоффлер Э. Метаморфозы власти. – М., 2001.
  26. Кучма Л.Д. После майдана: Записки президента. 2005-2006. – К., М., 2007.
  27. Гальчинський А. Глобальні трансформації: концептуальні альтернативи. Методологічні аспекти. – К., 2006.
До змісту